Неточные совпадения
На пятый день отправились обратно в Навозную слободу и по дороге вытоптали другое озимое
поле. Шли целый день и только к вечеру, утомленные и проголодавшиеся, достигли слободы. Но там уже никого не застали. Жители, издали завидев приближающееся войско, разбежались, угнали весь скот и окопались в неприступной позиции. Пришлось
брать с бою эту позицию, но так как порох был не настоящий, то, как ни палили, никакого вреда, кроме нестерпимого смрада, сделать не могли.
Я держу четырех лошадей: одну для себя, трех для приятелей, чтоб не скучно было одному таскаться по
полям; они
берут моих лошадей
с удовольствием и никогда со мной не ездят вместе.
— Иссосали мы тебя, Соня…
Поля, Леня, Коля, подите сюда… Ну, вот они, Соня, все,
бери их…
с рук на руки… а
с меня довольно!.. Кончен бал! Г’а!.. Опустите меня, дайте хоть помереть спокойно…
Лето проводила в огороде и саду: здесь она позволяла себе, надев замшевые перчатки,
брать лопатку, или грабельки, или лейку в руки и, для здоровья, вскопает грядку,
польет цветы, обчистит какой-нибудь куст от гусеницы, снимет паутину
с смородины и, усталая, кончит вечер за чаем, в обществе Тита Никоныча Ватутина, ее старинного и лучшего друга, собеседника и советника.
— Они бегают оттого, что европейцы редко заходят сюда, и наши не привыкли видеть их. Притом американцы, бывши здесь,
брали иногда
с полей горох, бобы: если б один или несколько человек сделали это, так оно бы ничего, а когда все…
Оттого китаец делает что хочет: если он чиновник, он
берет взятки
с низших и дает сам их высшим; если он солдат, он
берет жалованье и ленится и
с поля сражения бегает: он не думает, что он служит, чтобы воевать, а чтоб содержать свое семейство.
Живут они патриархально, толпой выходят навстречу путешественникам,
берут за руки, ведут в домы и
с земными поклонами ставят перед ними избытки своих
полей и садов…
Там многие племена соединяются и воюют
с ожесточением, но не нападают в
поле на массы войск, а на отдельные небольшие отряды, истребляют их,
берут в плен и прячутся.
Кетчер махал мне рукой. Я взошел в калитку, мальчик, который успел вырасти, провожал меня, знакомо улыбаясь. И вот я в передней, в которую некогда входил зевая, а теперь готов был пасть на колена и целовать каждую доску
пола. Аркадий привел меня в гостиную и вышел. Я, утомленный, бросился на диван, сердце билось так сильно, что мне было больно, и, сверх того, мне было страшно. Я растягиваю рассказ, чтоб дольше остаться
с этими воспоминаниями, хотя и вижу, что слово их плохо
берет.
А какие там типы были! Я знал одного из них. Он
брал у хозяина отпуск и уходил на Масленицу и Пасху в балаганы на Девичьем
поле в деды-зазывалы. Ему было под сорок, жил он
с мальчиков у одного хозяина. Звали его Ефим Макариевич. Не Макарыч, а из почтения — Макариевич.
Но если при определении состава населения колонии по
полам и по семейному положению следует
брать в расчет и этот разряд людей, то не иначе, как
с оговоркой.
Я становился обыкновенно на средине той десятины или того места, около которого вьются красноустики,
брал с собой даже собаку, разумеется вежливую, и они налетали на меня иногда довольно в меру; после нескольких выстрелов красноустики перемещались понемногу на другую десятину или загон, и я подвигался за ними, преследуя их таким образом до тех пор, пока они не оставляли
поля совсем и не улетали из виду вон.
Витютин имеет также особенный
полет: слетев
с дерева, сначала он круто
берет вверх и, ударя одним крылом об другое или обоими крыльями о свои бока, производит звук, весьма похожий на хлопанье в ладони, который повторяется несколько раз; потом витютин направляет свой
полет немного вниз и летит уже прямо, обыкновенным образом, но всегда очень сильно и скоро.
Фортепиано было богаче, звучнее и полнее, но оно стояло в комнате, тогда как дудку можно было
брать с собой в
поле, и ее переливы так нераздельно сливались
с тихими вздохами степи, что порой Петрусь сам не мог отдать себе отчета, ветер ли навевает издалека смутные думы, или это он сам извлекает их из своей свирели.
У него нет и разбойнической решимости отказаться от всякой уплаты и бросить все это дело Большова на произвол судьбы,
с тем, чтобы решиться на новые похождения,
с новыми хлопотами и риском; нет и умного расчета, отличающего мошенников высокого
полета и заставляющего их
брать из всякой спекуляции хоть что-нибудь, только бы покончить дело.
А на Малой Ямской, которую посещают солдаты, мелкие воришки, ремесленники и вообще народ серый и где
берут за время пятьдесят копеек и меньше, совсем уж грязно и скудно:
пол в зале кривой, облупленный и занозистый, окна завешены красными кумачовыми кусками; спальни, точно стойла, разделены тонкими перегородками, не достающими до потолка, а на кроватях, сверх сбитых сенников, валяются скомканные кое-как, рваные, темные от времени, пятнистые простыни и дырявые байковые одеяла; воздух кислый и чадный,
с примесью алкогольных паров и запаха человеческих извержений; женщины, одетые в цветное ситцевое тряпье или в матросские костюмы, по большей части хриплы или гнусавы,
с полупровалившимися носами,
с лицами, хранящими следы вчерашних побоев и царапин и наивно раскрашенными при помощи послюненной красной коробочки от папирос.
Жандармский ключ бежал по дну глубокого оврага, спускаясь к Оке, овраг отрезал от города
поле, названное именем древнего бога — Ярило. На этом
поле, по семикам, городское мещанство устраивало гулянье; бабушка говорила мне, что в годы ее молодости народ еще веровал Яриле и приносил ему жертву:
брали колесо, обвертывали его смоленой паклей и, пустив под гору,
с криками,
с песнями, следили — докатится ли огненное колесо до Оки. Если докатится, бог Ярило принял жертву: лето будет солнечное и счастливое.
Его просили неотступно: дамы
брали его за руки, целовали его в лоб; он ловил на лету прикасавшиеся к нему дамские руки и целовал их, но все-таки отказывался от рассказа, находя его долгим и незанимательным. Но вот что-то вдруг неожиданно стукнуло о
пол, именинница, стоявшая в эту минуту пред креслом карлика, в испуге посторонилась, и глазам Николая Афанасьевича представился коленопреклоненный,
с воздетыми кверху руками, дьякон Ахилла.
В жизни же внушается, что надо соблюдать следующие правила: не есть мяса и молока в известные дни, еще в другие известные дни служить молебны и панихиды по умершим, в праздники принимать священника и давать ему деньги и несколько раз в году
брать из церкви доски
с изображениями и носить их на полотенцах по
полям и домам.
Около печки что-то завозилось. Я подошел поближе и увидал старуху, сидевшую на
полу. Перед ней лежала огромная куча куриных перьев. Старуха
брала отдельно каждое перо, сдирала
с него бородку и клала пух в корзину, а стержни бросала прямо на землю.
— Вот тоже, ляд-то, доложу вам. Уж эта вся порода Козлов такая. Чего-чего
с ним не делал — ничто не
берет. Вчера по
полю крестьянскому проехал, а у него и гречиха не посеяна; чтò прикажете делать
с таким народцом? Хоть бы старик-то сына учил, а то такой же ляд: ни на себя, ни на барщину, всё как через пень колоду валит. — Уж чтò-чтò
с ним не делали и опекун и я: и в стан посылали, и дома наказывали — вот что вы не изволите любить…
Входит горничная, очень модно одетая, и подает Лидии счет: та показывает ей рукой на мужа. Горничная подает счет Василькову: тот, пробежав его, кивает головой на жену и продолжает стучать на счетах. Горничная опять подает счет Лидии, та
берет его и небрежно бросает на
пол. Горничная уходит. Входит Андрей
с двумя счетами; повторяется точно та же история. Андрей уходит. Входит Василий
с десятком счетов и подает их Василькову.
— Вы говорите — у вас вера, — сказал дьякон. — Какая это вера? А вот у меня есть дядька-поп, так тот так верит, что когда в засуху идет в
поле дождя просить, то
берет с собой дождевой зонтик и кожаное пальто, чтобы его на обратном пути дождик не промочил. Вот это вера! Когда он говорит о Христе, так от него сияние идет и все бабы и мужики навзрыд плачут. Он бы и тучу эту остановил и всякую бы вашу силу обратил в бегство. Да… Вера горами двигает.
Он был так умен, что, идя в
поле, охотник не
брал его на руку, а только отворял чулан, в котором он сидел, — ястреб вылетал и садился на какую-нибудь крышу; охотник, не обращал на него внимания и отправлялся, куда ему надобно; через несколько времени ястреб догонял его и садился ему на голову или на плечо, если хозяин не подставлял руки; иногда случалось, что он долго не являлся к охотнику, но, подходя к знакомым березам, мимо которых надо было проходить (если идти в эту сторону), охотник всегда находил, что ястреб сидит на дереве и дожидается его; один раз прямо
с дерева поймал он перепелку, которую собака спугнула нечаянно, потому что тут прежде никогда не бывало перепелок.
Его просили неотступно, дамы его
брали за руки, целовали его в лоб; он ловил на лету прикасавшиеся к нему дамские руки и целовал их, но все-таки отказывался от рассказа, находя его и долгим и незанимательным. Но вот что-то вдруг неожиданно стукнуло об
пол; именинница, стоявшая в эту минуту пред креслом карлика, в испуге посторонилась, и глазам Николая Афанасьевича представился коленопреклоненный,
с воздетыми кверху руками дьякон Ахилла.
Поля. Он знает!.. (Татьяна молчит, не глядя на
Полю.
Поля, улыбаясь,
берет книгу
с ее колен.) Хорошо это написано! Она очень уж привлекательная… такая прямая, простая, душевная! Вот как видишь женщину-то, в милом образе описанную, так и сама себе лучше кажешься…
Несмотря на то, что у гостей мужского
пола нагревались чубы и рделися щеки еще при первой перемене, батенька,
с самого начала стола, ходили и, начиная
с пана полковника и до последнего гостя, упрашивали побольше кушать, выбирая из мисок куски мяс, и клали их на тарелки каждому и упрашивали скушать все; даже вспотеют, ходя и кланяясь, а все просят, приговаривая печальным голосом, что конечно-де я чем прогневал пана Чупринского, что он обижает меня и в рот ничего не
берет?
Я ему объяснил, что мне все три театра, данные в этот вечер, понравились очень, а наиболее музыка и зрелища прекрасного
пола; но ежели еще это все продолжится хоть одним театром, то я не буду иметь возможности чем платить.
С этого слова, разговорясь покороче, мы стали приятелями, и он мне сказал, что я напрасно
брал новые билеты на каждое «действие».
Вдруг вижу: Коновалов бесшумно поднимается
с полу, идет к полке,
берет с нее книгу Костомарова, раскрывает ее и подносит к глазам.
— Ну, верст сто
с хвостиком будет… на Причинку покатим, да!.. Небось, слышали уж о такой речке? Да, золото руками
бери… Турфов всего пол-аршина вскрывать. Говорю: богачество!..
Греха не побоятся,
Возьмут залог, а лучше бы не
брать.
Эх, горе нам! Ты, князь, за что серчаешь?
И в казаках не все равны. Не мы ли
Третьёводни на выручку пришли,
Как гетман вас погнал
с Девичья
поля?
Великий, бог
с ним, был богомолец, все на коленях молился, а то еще на
пол ляжет и лежит, и лежит долго, и куда ни идет, и что ни
берет — все крестится.
Охотник подскакал и отогнал собак; а Вася принес домой котенка и уж больше не
брал его
с собой в
поле.
Насмотревшись, Степка бросает молоточек на
пол, и
с тою же меланхолическою серьезностью, словно исполняя нужное, но очень надоевшее дело, продолжает меня обыскивать; он осторожно
берет меня своими коричневыми пальчиками за бороду, снимает пенсне…
В отдельных случаях это приводит к трагическим конфликтам между жизнью
пола и творчеством; особенно обречены на них творческие женщины, которым приходится выбирать между радостями семьи и творчеством,
брать на себя иногда непосильное бремя «гетеризма» в безбрачии [Выразительный пример такого конфликта дает жизнь
С. В.
— Да-с, — продолжал секретарь. — Покуривши, подбирайте
полы халата и айда к постельке! Этак ложитесь на спинку, животиком вверх, и
берите газетку в руки. Когда глаза слипаются и во всем теле дремота стоит, приятно читать про политику: там, глядишь, Австрия сплоховала, там Франция кому-нибудь не потрафила, там папа римский наперекор пошел — читаешь, оно и приятно.
— Ах, чудак! Если я французов ругаю, так вам-то
с какой стати обижаться? Мало ли кого мы ругаем, так всем и обижаться? Чудак, право!
Берите пример вот
с Лазаря Исакича, арендатора… Я его и так, и этак, и жидом, и пархом, и свинячье ухо из
полы делаю, и за пейсы хватаю… не обижается же!
Вы ходили по деревне и плакали, что младенцев этих нет к вашим услугам — все матери
брали их
с собой в
поле.
— А иди всё прямо и прямо по этой аллее, пока в тупик не упрешься, а там сейчас
бери влево и иди, покеда всё кладбище пройдешь, до самой калитки. Там калитка будет… Отопри и ступай
с богом. Гляди, в ров не упади. А там за кладбищем иди всё
полем,
полем,
полем, пока не выйдешь на казенную дорогу.
И вдруг, как ураган, она ударила по губернии, В деревнях людей
брали прямо
с поля, от сохи.
Он знал, что иноземцы искусные бойцы на мечах (это недавно доказал один литвин, победивший в
поле знаменитого русского бойца единственно ловкостью, отчего Иваном Васильевичем
с того времени и строго запрещено было русским биться
с иноземцами); он слышал, что в свите посла находится такой мастер, и возымел неодолимое желание
брать у него уроки.
— Да разве вы не знаете, как у меня уезд-от поделен? У меня вот как заведено, сударь ты мой, — важно и серьезно начал Андрей Тихоныч. — По сю сторону речки Синюхи все господа помещики на ржаном стоят, а по ту сторону на яровом.
С вас,
с Петра Егорыча,
с Анны Никитичны
беру ржаной мукой, а
с Лизаветы Ивановны,
с Егора Пантелеича — овсом, гречей, горохом. Как же мне
с вас овсом-то взять, когда вы во ржаном
поле стоите? Этак, батюшка, и концов не сведешь…
Поля перепутать — хозяйство сбить.
В эту минуту священник
берет с престола крест и, возвысив его, приближается к дверям; увидя крест, императрица падает пред ним на землю, притиснув голову к
полу почти у самых ног священника.